НА ГУСИНЫХ ПЛЕСАХ

Звонок приятеля. Сборы.
Накануне воскресенья позвонил Медведев:
– Спишь там в своей берлоге (я достраивал дом) и новостей не знаешь,– заговорил он интригующим тоном.
– Что за новости? – переспросил я равнодушно.
– … Не поверишь, весеннюю охоту на гуся открывают! Представляешь, в кои-то годы? Кстати, егерь Петро Петрович, не твой ли знакомый?
– Ну, мой!– прокричал я в трубку, все еще не веря доброй вести.
– К нему и поедем – на разливы, что за станцией. Порядок таков. Угодья разбиты по секторам, за каждым закреплен егерь. Всего несколько охот. В общем, готовься, о месте сбора уточним. Ну, будь здоров! Да, перезвони Александрычу.

Известие приятеля подействовало ошеломляюще. Шпаклевка схватилась, я бросил в ведро торчащий в руках шпатель, подошел к окну. Весна уже вступила в свои права. От порыва ветра заходили, закачались верхушками, стоящие через дорогу сосны, словно поздравляя меня с предстоящим событием. Солнце просвечивало лесные прогалины, бросая тени на песчаные взгорки, прошлогоднюю листву, торчащие стебли сухой травы, сквозь которую едва пробивалась зелень. По дороге медленно шел сосед, низко опустив голову, всматриваясь себе под ноги – не то что-то ища, не то о чем–то сосредоточенно думая. Его отрешенная фигура как–то слабо увязывалась с моим внутренним состоянием. Боже! Как летит время, зима уже позади.

Несколько дней пролетают в хлопотах. Я сижу в комнате один, чищу от зимней смазки ружье, пью чай, посматриваю в окно – как там погода? Уже смотался в охотничий магазин, прикупил патроны с крупной дробью, набил патронташ. Звонил Александрыч, кое-что уточнили, согласовали. Наконец, последние приготовления позади. Едем!

Поиск егеря.
Дом егеря – большой, с пирамидальной крышей, недавно отстроенный из белого силикатного кирпича, с пластиковыми окнами, со всевозможными хозяйственными постройками – я знал хорошо. Сюда как-то определил свою немецкую легавую – дратхаара Данку: решили, что здесь ей будет лучше, чем в городской квартире, была она от знаменитых родителей, и мы надеялись получить хорошее потомство. Прошло несколько месяцев – Данку похитили.
– Не живет он здесь,– ответил заспанный женский голос, с явным недовольством за
беспокойство в ранний час.
– А где найти его, не подскажете?
– Ищите в Новых Вербках, третья хата с краю…

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Почему же я не придал значения словам Петра Петровича: «Ты же знаешь, где я живу?» Так переспросил он в телефонном разговоре. Я еще не объяснил, в чем суть, как Александрыч включил зажигание, надавил на педаль газа, ГАЗ-69 взревел, затрясся и сдвинулся с места. Чувствую, товарищи мои нервничают.
Въехали в деревню, дорога посредине улицы изрезана глубокими колеями, под колесами – подмороженные за ночь комья земли, машину кидает из стороны в сторону, Александрыч сгорбился за баранкой, нервничает. На дворе темень, единственный фонарь на столбе в центре села тускло освещает крыльцо неказистого здания – контора, рядом примостились два трактора: один – с сеялкой, другой – с культиватором. Проезжаем на край села, у дома, что поменьше, стоят две тяжелые иномарки, в доме светятся окошки:
– Сюда? – затормозив свой «бобик», открыв дверцу, спрашивает Александрыч.
– Сюда, сюда! – приветливо отвечает мужчина, одетый в камуфляжный костюм, на ногах у него болотные сапоги. Его хорошее настроение передается нам. Про свой переезд Петр Петрович не обмолвился и словом, спрашивать я не стал, не ко времени.

Отстрелочные карточки в руках, спешим. Еще не рассвело, лишь бледной полосой чуть зарделся восток, едем туда. В весеннем ночном небе сгорает звезда. Съезжаем с асфальтированной дороги, под колесами автомобиля – бетонка, впереди деревенька, по обеим сторонам тянутся поля. До озер – рукой подать, пролегают они на многие километры в опущенной широкой горловине, зажатые с одной стороны железнодорожной линией, по которой проносятся электрички, пассажирские поезда, товарняки; с двух других – хатами деревенек, которые проехали; там, где тянется на небе просветленная полоска – оттуда спускается к нам взгорье, но его сейчас из-за темноты почти не видно, как и соснового леса, раскинувшегося островками вокруг деревень.

Утренняя зорька. Кондрат. Уха.
Мы на месте. Пахнет сыростью, перепревшей болотной травой, чем–то обновленным в природе. Собираемся без суеты и шума, говорим в полголоса.
– Наша сторона правая, определяйтесь, кто – куда, пора! – тихо говорит Медведев и первым направляется в камышовую прогалину – там свинцовой полоской высвечивается вода. Со стороны деревни гулко ухнули один за другим два выстрела. Идем гуськом, вода выше колен. Впереди Медведева, из-за высокого камыша, с шумом срывается кряковая утка, проходим это место – небольшой плес, за ним дорогу преграждает глубокая канава, воды уже выше пояса, вода кругом. Занимаем места, стоим, друг от друга то близко, то находимся на таком расстоянии, что закричи – никто не услышит, сейчас – как раз наоборот. Справа от меня, из камыша доносится негромкий голос Александрыча, он прижался к скраду, задрав вверх голову:
– Смотри! Смотри! Правее. Гуси! Тянут на нас. – Я всматриваюсь в ту сторону, куда повернулся сгорбленной фигурой Александрыч, и ничего не вижу. Наконец, замечаю на темном небе точки, они приближаются. Сжимаю шейку ложи ружья до боли в пальцах, но тут же расслабляю ладонь: точки на небе – явно не гуси.
– Фу ты, черт! – доносится из скрадка. Три кряквы, как три громадных лаптя, проносятся мимо нас. Соблазн пальнуть дуплетом велик, но нельзя.

Ночь отступает. Сквозь молочную синь неба пробиваются бледные лучи солнца, освещают камышовые гривы, переливаясь отблесками на водной глади. Мы уже разошлись, потеряли друг друга из вида. Медведев направился ближе к взгорью, Александрыч левее от него, я стою в нескольких метрах от Александрыча.

За желтыми гривами камыша едва просматриваются хаты, оттуда поднялась большая гусиная стая; вот она потянула к железной дороге, не долетев, развернулась, гогоча, направилась к полям, где остались неубранные с прошлой осени хлебные валки. Идут прямо на Александрыча, долетят ли? Я вижу, как он вскидывает ружьё, целится, наконец, гремит выстрел. Гуси продолжают движение.

Надо же! Стая – за стаей! Не верю своим глазам. Стреляют то близко от меня, то на другой половине болота. Птицы в небе перестраиваются, нарушается стройность косяков, они взмывают беспорядочно вверх, набрав высоту, выстраиваются вновь по заведенным у них порядкам. Разнятся выстрелы, не пожалел один «мыслывэць» пороха, видно, горсть засыпал в свою фузею, оттого, кажется не ружье, а гаубица сотрясает вокруг воздух, долгое эхо разносится по болотам. Скорее всего, стреляет Александрыч, свои патроны он заряжает сам, превратив этот процесс, для кого-то нудноватый, в хобби, и даже преуспел; на своих патронах он всегда ставит дату, количество пороха и дроби. Как умещается все на верхней прокладке – диву даюсь. На этот раз наш друг, видимо, переборщил. Но гуси уже высоко, боевые раскаты их не страшат. Одна стая полетела опять в ту сторону, обойдя меня, «помазали» что ли те места? Проходит больше часа. Я стою, примостившись к плотной стене камыша, и думаю, что шансов у меня практически никаких, посматриваю в сторону Александрыча, и ругаю себя за то, что отказался идти на его место. Везет же человеку! Полчаса назад он вновь поменял место, и опять налетел небольшой косяк, и после второго выстрела гусь начал падать. Явно, сегодня его день.

Идти в лагерь не хочется, а надо: договорились варить уху и уже распределили обязанности, за мной, с легкой руки Александрыча, заготовка дров для костра. Не спеша и, кажется долго, шлепаю по воде, обхожу глубокие канавы, ищу проходы, то и дело закидываю голову вверх – небо по-прежнему чисто, гуси словно провалились под землю, скорее всего, улетели на поля.
Я прихожу последним. Наш стан уже дышит жизнью. Александрыч присел на корточки, протянул ладони к костру, греется. Много лет он проработал на Севере, постоянно мерзнет. Рядом с костром сутунок тополя, несколько толстых, сучковатых веток акации – принесены с ближайшей лесопосадки. Я еще не дошел, а уже слышу его голос:
– С тебя причитается!
– Нет проблем, сто граммов и пончик! Дров не хватит, так что…
– К черту пончик, когда семга есть… хватит, не хватит, там видно будет, – бурчит Александрыч.
– Ну, показывай гуся?
– О! Еще один! Какой к черту гусь! Не нашел, камыш там густой. Вот ты спроси меня: чего я сразу не побежал? – спрашивает он у Медведева.
– И чего не побежал?
– А черт его знает. Смотрю, этот начинает снижаться, а тут табун, штук тридцать, идут прямо на меня, да так низко – за стволы, гляди, зацепятся. Метров сто не долетают, резко берут вправо, и поминай, как звали.
– Не лукавь, Алексей. Почему гуси до тебя не долетели? – Медведев держит в руках семгу, большая рыбина с пятнами по всему туловищу бережно положена на доску. – Ты же вначале побежал, а когда увидел косяк на тебя идет, остановился, и выставился, как манекенщица на подиуме. Так? Такого гуси не прощают, они все видят. Говорят, гуси Рим спасли, слышал?
– Да слышал, слышал, ты лучше скажи: будут еще, постреляем?
– Не плачь, Александрыч, в море много соленой воды, – подбадриваю я товарища, – настреляемся еще вдоволь. – Он служил на флоте, танцевал в Ансамбле песни и пляски Тихоокеанского флота, по его словам, катался, как сыр в масле. Мы это знаем и порой не прочь подшутить над своим товарищем.

– Ему то откуда знать, сколько там соленой воды, если он моря не видел. А-а, Александрыч? – Медведев хитро мне подмигивает.
– Ну, ты даешь, не видел… сколько мы концертов на кораблях дали, черствый ты, Медведев, человек…
– К нам пополнение, знакомься, – Медведев указывает в сторону машины. На куче прелого сена сидит мужчина, в руках у него вертикалка, он внимательно осматривает ружье, и кажется, не обращая на нас внимание. Вот он поднялся, направляется к нам. Незнакомец – невысокого роста, кряжист, одет в костюм защитного цвета. Знакомимся. У Кодрата, так зовут крепыша, крупные черты лица, покатый мощный лоб, крепкий подбородок. Говорю, что имя у него красивое, такое редко услышишь, да и говор не местный.
– Батюшка с Урала, с заводом после войны приехал, а я уж тут родился, – Кондрат подает мне руку, жмет, улыбается, я уже не замечаю грубых черт на его лице. Оглядываюсь по сторонам, спрашиваю, на чем приехал.
– Петро Петрович привез, уехал за моим приятелем, обещал на уху попасть. Да вы не волнуйтесь, мешать вам не будем, станем вон у того пролеска, – Кондрат указывает на темнеющий в нескольких километрах лесок. – Ружье вот только не мое, стрелять как-то не с руки.
– Да чего там, места всем хватит, – говорю я. – Он опять улыбается, и мне кажется, что знаю его давным-давно.
Петр Петрович на уху не опоздал, но приехал один. Медведев отличился, уха получилась на славу, пахнет дымом, обжигает язык, рот. Традиционные сто граммов за открытие весенней охоты усиливают вкус юшки. Каждый не прочь повторить.
– За охоту кому обязаны?– обращается Александрыч к егерю.
– Как кому? Охотничьему начальству, тому, что в Киеве.
– М-да, странно как-то выходит, белорусы охотятся, россияне охотятся, а у нас, как у бедных родственников, все не так, – включается Медведев, темой заинтересованы все, уха отодвинута на второй план. – Надо полагать, охоту открыли в первый и в последний раз, поскольку дележ идет круговой, так, Петро Петрович?А то, что браконьерство пышным цветом расцвело – тех же гусей били, бьют и будут бить, и не только гусей. Все не как у людей. А ведь доказано, закрытие весенней охоты – биологическое невежество…ученых надо читать…
– Ох, и уха вкуснющая, Витя, плесни еще, – Петро Петрович протянул свою чашку, а когда принял ее с дымящейся ухой, уклончиво ответил:
– Поживем, увидим.
– Смотри! Смотри! – раздается чей-то голос. Поднимаем вверх глаза, не верим своим глазам, в стороне от нашего стана тянет большой косяк казарок. Гуси повернули вправо, вот уже показали спины и садятся на поле, рядом с селом. До них километра три.
– Ну что, рискнем? – Петр Петрович опускает бинокль. – Если упали сразу за камышом, то…
Медведев говорит, что затея пустая, отговаривает ехать, но я и Кондрат уже держим в руках ружья, направляемся к машине.
–Ждите нас на рассвете, как говорили древние греки! – бросаю крылатую фразу отчего–то скисшим товарищам.
Доехать до гусиного поля не удается – проселочная дорога залита водой, боимся засесть. Машина поворачивает по другую сторону, где сухо, проезжаем мимо глубокой канавы, Петро Петрович тормозит. Выходим.
–Здесь и подождем, – говорит он, а сам не отрывает глаз от поля, где сидят гуси,– справа – деревня, слева – лесок, полетят на нас.
Разговор прерывают гуси, выстрелов не слышно, они поднимаются не спеша, навстречу ветру, как бы раздумывают про себя – куда лететь? Наконец, направление выбрано –  в сторону чернеющего полоской соснового леска. «И на старуху проруха бывает, ошибся, знать, Петро Петрович», – только подумал, вижу, от основного косяка отделяются пять птиц, и идут на нас – вот те на! Гуси нас не видят, мы пластами прижались к земле на дне канавы, вот они уже на расстоянии выстрела, первым вскакиваю я, несколько выстрелов сотрясают воздух, дробь шорохтит по густому гусиному оперению, гуси резко вскидывают вверх: « Пропустить надо было, в «штык» их не взять», –  слышу раздраженный голос Петра Петровича.

Мой гусь. Долговязый.
Мы вновь расходимся, я стою у небольшого плеса, рядом – устье старой речки, оно множится, расходится рукавами в разные стороны. Повсюду камыш, он укрывает от глаз заилившиеся потяги, озерца, канавы, залитые водой. Ветер полощет сухие гривы, поднимает на поверхности воды рябь, вода звенит, играет, переливаясь ручьями с возвышенных мест в низовья. Облака своими тенями медленно проплывают по зыби, исчезая в междурядьях камыша. Опять поднялась стая кряковых уток, облетела широкий плес, пошла на снижение. Вот слышу гогот, всматриваюсь, гуси где-то рядом. Звук все громче и громче. Наконец, вижу: из-за камыша, летит небольшой косяк. Прижимаюсь к спасительному скрадку.

– Спокойно, спокойно, – говорю себе. Главное, не выстрелить «в штык».Большие птицы пролетают над моей головой, сотрясая крыльями воздух. Резко оборачиваюсь, целюсь в последнего, плавно нажимаю на курок. Сам себе не верю, сложив крылья, гусь валится на чистую проталину. До него несколько метров, добегаю в считанные секунды. Гусь лежит на свалявшейся жухлой траве боком, подмяв под себя перебитое крыло; вероятно, несколько дробин смертельно задели внутренние органы, полузакрытые глаза казарки уже не видят весеннего неба, по которому плывут облака. Минутой раньше я бежал на всех махах, переполненный чувством радости, а теперь смотрю на убитую птицу и уже не тороплюсь взять ее в руки, словно хочу отложить что-то в своей памяти. Нервное напряжение спадает, но преследует назойливая мысль: почему не стрелял из верхнего ствола? Нажимаю на затворный рычаг, оголяю стволы, донышко капсюля чисто.
– Да что, я мясник! Цель достигнута, я – с добычей! Чего еще!

Проходит более получаса, у меня тихо. Буханье доносится со стороны деревни. Один косяк пролетел над взгорьем, куда ушел Медведев. Внизу, где возвышенность переходит в плавную покать, выставились рядками деревца, принарядились – весну встречают. Я решаю идти туда. Прохожу вдоль рва с водой, впереди – массив камыша, он выше головы, налетевший ветерок прошелся по метелкам, такой камыш не только хорошо скрадывает, но и защищает от непогоды. Где-то здесь находится Медведев, чувствую его присутствие. Впереди хороший обзор, недалеко над болотами кружат гуси, вот они набирают высоту и тянут в мою сторону. Поднялись, но в зоне стрельбы. Эх, стоять бы на том месте! Только успеваю про это подумать, как гремят два выстрела, с небольшим интервалом. Пролетев несколько метров, вожак падает.
Серый гусь тяжело плюхнулся на воду, на чистом, почти рядом, когда раздался еще один выстрел и явно не к месту. Я не удержался – побежал, когда подошел Медведев, птица уже затихла в моих руках. Медведев счастлив и доволен, я поздравляю его с успехом. Смотрю, долговязый мужик направляется быстрым шагом к нам, почти переходит на бег. Он – в фуфайке защитного цвета, в болотных сапогах, значит, пришел со стороны станции, через плечо висит ружье. Не доходя до нас, чуть ли не кричит:
– Цэ мий гусь! Я влучыв!

Мы переглядываемся, вот оно что! Перед нами – еще один претендент на гусятинку. Выяснение по принципу «я стрелял – мой гусь» результатов не дает. Говорю, птица бита вторым выстрелом, спрашиваю: кто стрелял последним?
– Ну, я, – мужик явно не ожидал, что нас будет трое, из-за камыша меня он не видел, как-то забавно шмыгает длинным носом, нервно теребит рукой опущенные вниз чумацкие усы – лицо знакомое. И тут я вспоминаю позднюю осень, охоту на северную утку за молокозаводом, и как стал свидетелем такого же спора между долговязым и его напарником. Крупный зеленоголовый крыжень тогда остался за долговязым. Еще вспомнил его овчарку – старого большого пса, снующего по потяге и распугивающего уток. Напоминаю про тот случай. Долговязый не смотрит на меня, так же сопит носом, разламывает ружье, достает пустую латунную гильзу, к моему удивлению, он успокаивается, тупо опускает глаза. Возможно, причиной тому обращение к нему на «вы» и наше спокойствие:
– И чого ты прычепывся до мэнэ, ниякого крыжня я нэ знаю, – тон совсем другой, мужик вставил новый патрон, защелкнул ружье. – Добрэ, нэхай будэ ваш, – и медленно засеменил от нас.
– Ну, наглец, ты видел, а?… А ещё говорят: «Если охотник,значитхороший человек», – Медведев продолжает смотреть в спину долговязому.
– Игра слов, – успокаиваю я товарища, – лучше думай по–другому: хороший человек – охотник, но не всякий охотник – хороший человек, так?
– Пусть будет по–твоему,– соглашается Медведев, он держит одной рукой за толстую шею гуся, другой – гладит его плотное оперение и, похоже, забывает про случай с незнакомцем.

Пляска Александрыча. Ночь.
Возвращаемся в сумерках, гуськом, спотыкаясь, боясь упасть в водяную жижу. Вот и лагерь, молча снимаем с себя сырую одежду. Костер не разгорается, сухой камыш вспыхивает, как факел, не давая огню полностью завладеть отсыревшими сучьями, бросили новую охапку растопки, наконец, языки пламени облизывают дерево и оно начинает слабо пылать.
– Ну, шо, хлопцы, шулюм из гуся варим, или как? – спрашивает Петро Петрович.
– Или как? – подхватывает Медведев, – первый стреляный гусь в котел! Александрыч, первый гусь твой, тащи!
– Здрасьте! Ну, так сбегай в камыш и принеси, не то, что сварим, зажарим… я лично! Или ты думаешь, я его за жучил?
– Ничего не знаю, давай гуся, хохлацкая твоя душа!
– Витя, он думает, что мне гуся жалко, да я не то, что гуся – душу тебе отдам, вот выложу и скажу: «Забирай мою душу!».
Мужики ржут. При общем согласии, варку шулюма переносим на завтра. Костер пылает, нагрелась уха, выпили уже по чарке. Кондрат просит Александрыча сплясать, тот отнекивается:
– Без музыки не могу.
– В это время происходит то, что никто не ожидал – Петр Петрович подходит к своему жигуленку, открывает багажник, бережно достает из футляра баян, и там же, у машины, трогает клавиши.
– Гулять, так гулять! – говорит он и улыбается. И вот уже летит над озерами забытая всеми мелодия про яблочко. Смотрим на Александрыча, прихлопываем в такт музыке. Уговаривать не приходится. Вот он встал, застегнул пуговицы куртки, выпрямился, лихо заломив голову, ударил громко ладошкой о ладошку, потом в грудь, коснулся ладошками по пяткам сапог, с такой же легкостью повторил все сначала, выбросил одно коленце, другое, потом подбежал к столу, схватил двух гусей – казарку и серого, лежавших рядом, вытянул их на прямых руках и пошел в присядку…Все с восхищением смотрели на Александрыча, с надрывом горланили про яблочко, которое куда–то катится, и не могли поверить своим глазам. Откуда в этом немолодом уже мужике, лихо отплясывающем в резиновых сапогах на размягченной, волглой земле, такая легкость движений, задор, молодцеватость?

…Угомонились за полночь. Медведев и Кондрат спят в палатке, я с Александрычем – в машине, Петро Петрович уехал домой, на зорьке обещал приехать. Александрыч храпит, а мне не спится, вылезаю из машины, поеживаюсь от холода, тянет сыростью, сильнее, чем днем.
Костер еще не догорел, лампочка от аккумулятора тускло освещает стан. Не выключили ее сознательно, заблудится какой–нибудь бедолага, будет куда пристать. Я подхожу к руслу речки, вслушиваюсь в ночные шорохи. Чуть слышно переливаясь, шумит вода, черной тенью пролетает какая-то птица. Всматриваюсь в тревожное небо. Густые тучи обволакивают луну. Темнеет. Камыш, вода, все вокруг меняет цвет, но вот небесные хмари очищают лунный диск, наступает просветленность, восстанавливаются былые краски, хотя ненадолго. Уже собираюсь идти, слышу, в дальних камышах раздается гортанный звук гуся, ему отвечает другой, вскоре гусиный диалог утихает, птицы, как и люди, устали, отдыхают. Завтра, гонимые инстинктом, продолжат они свой путь к прежним местам гнездования, туда – на Север. Ни дождь, ни снег – ничто не остановит их в этом вечном движении жизни.

Где-то далеко за камышовой гривой, в дальней деревеньке, чуть брезжит огонек, там тоже не спят, но вот гаснет и он. Иду к спящим товарищам, скоро рассвет. Каким он будет для нас – этот новый день?

Виктор Лютый

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *

Top